РЕКА ЗОЛОТЫХ ЗОРЬ
Борис Иванович Илёшин.
Река золотых зорь. Воронеж. 1984. С. 48-85.
Алексею и Ивану
Край любимый! Сердцу снятся
Скирды солнца в водах лонных.
Я хотел бы затеряться
В зеленях твоих стозвонных.
С. Есенин
Малиновый шар солнца давно скатился за кромку леса. Заря догорела. Мы с сыном лежали у чуть тлевшего костра на обрывистом берегу Вороны. Деревья, окружавшие нас, казались в полумраке июньской ночи таинственными, загадочными. Могучие дубы, как сказочные великаны, широко распахнули свои узловатые руки-ветви. Под их покровом выбрали для себя место клены и липы, вязки и ясени. А еще ниже, уже в третьем ярусе, примостились кудрявый орешник, калина, крушина, дикие яблони, бересклет…
В лесной канаве у старой черемухи тихо журчал, разговаривая сам с собой, маленький ключик. В народе такие ключи зовут родниками. Может быть, это оттого, что здесь рождается вода, дающая жизнь большим рекам. Ведь и Ворона образуется из сотен таких родников, а из Вороны, Хопра и других речек набирает силу тихий, но могучий Дон, без которого немыслимо Азовское море.
Притягательны своей какой-то волшебной красотой эти тамбовские места. Всякому, кто хоть раз побывал здесь, они западают в душу на всю жизнь.
Ворону нельзя отнести к большим рекам. Она спокойно течет среди зеленых берегов из Пензенской области до Хопра в Борисоглебске. Каких-то 400 с лишним километров. Редко где разольется на 80—100 метров, выметет глубокий омут, говорливо пробежит по перекату и опять спокойно потечет по песчаному ложу. Это — летом.
А весной, когда солнце сгоняет с полей последний снег и тысячи звонких ручьев и ручейков устремляются к реке, узнать Ворону невозможно. В могучей неукротимой силе она сбрасывает с себя потемневший ледяной панцирь, начинает крутить и бурлить, с богатырской удалью выворачивает с корнем прибрежные деревья и вместе с огромными льдинами несет их вниз по течению.
Недели две, а иногда и больше, играет, беснуется Ворона, заливает низинные луга и огороды, отрезает от дорог села и деревни. Пока спадет полая вода, жители многих сел добираются к соседям в лодках.
Вода весной в Вороне глинистая, студеная, а летом прозрачная, как стеклышко. Посмотришь в реку и каждый камешек на песчаном дне видишь. На быстрине, на перекатах, камешки удивительные: круглые и овальные, совсем темные и золотистые, с белыми полосками и рыжеватыми крапинками, как воробьиные яички. Не только детям, взрослым хочется достать эти гальки, чтобы потрогать их руками, вдоволь налюбоваться ими.
Тут и там на отмели бороздки речных перловиц, очень похожих на беззубок, но более удлиненных, с более толстенной раковиной и с зубцами близ замочной связки. Беззубок тоже множество. Но они предпочитают илистый грунт и стоячую воду, тихие речные затоны. Моллюски медленно движутся по дну, пропускают через свои створки воду, словно фильтруют ее. Снаружи раковины буро-зеленого цвета, а изнутри выложены блестящим слоем перламутра. Именно поэтому из речных перловиц делают красивые пуговицы, употребляют их и для инкрустации деревяных поделок.
В глухих местах на старицах, куда редко заглядывают люди, облюбовали для себя дачи бобры. Когда-то, в давние времена, на Вороне и ее притоках их было великое множество. Но это было очень давно. К началу XX века в европейской части России этих зверьков почти полностью истребили и промысел их по существу прекратился. Привлекал не только «морозной пылью серебрившийся» красивый и густой мех, но и так называемая бобровая струя. Секрет мускусной железы почитался как панацея чуть ли не от всех болезней. Бобровой струе приписывались чудодейственные лекарственные свойства. Ценилась она баснословно дорого. Но время развенчало выдумки знахарей. В настоящее время мускус зверька широко используется только в парфюмерной промышленности.
В первый послевоенный год лесник Уваровского леса В. В. Щербаков обнаружил колонии бобров на притоке Вороны — реке Шибряйке. Скоро они были замечены и в других водоемах. Сейчас их в тамбовских реках насчитывается около двух тысяч. Это в два раза больше, чем на всей территории страны в 1930 году. А всего численность бобров в стране достигла 230—250 тысяч. Они хорошо прижились не только в водоемах центральной полосы России, Украины, Белоруссии, Прибалтийских республиках, но великолепно чувствуют себя на Дальнем Востоке, а недавно бобры выпущены даже на далекой Камчатке.
Как-то осенью — это было в начале пятидесятых годов — Ефим Иванович Серегин, работавший тогда директором лесхоза, показывал мне на одной из речных стариц бобровые хатки. Осины, стоявшие у самого берега недалеко от хаток, были повалены макушками в воду. Некоторые из них зверьки разделали на короткие чурбаки, чтобы легче было таскать к спрятанным под водой входам в домики. Это корм на зиму. Тонкие ветки съедаются целиком, а с толстых поленьев сгрызается только кора, в которой много крахмала. Любят бобры и тальник, корневища кувшинок, кубышек.
Показывал мне Ефим Иванович и плотины, построенные бобрами. Удивительные инженерные сооружения! Их искусно делают зверьки для того, чтобы поддержать в водоеме определенный уровень воды, без которой жить они не могут. Вода для бобров — родная стихия.
Живет на Вороне и еще один интересный небольшой зверек — выхухоль. Современник мамонта, он пришел в наше сегодня из глубины веков. Нигде в мире, кроме как у нас, его нет. Этот интересный зверек питается насекомыми, ведет полуводный образ жизни. Мордочка у выхухоли вытянутая, похожая на хоботок. Мех очень высоко ценится. Лапки снабжены плавательными перепонками, толстый, сдавленный с боков хвост, покрытый маленькими ороговевшими чешуйками, служит рулем.
Живут выхухоли, как и бобры, в норах, вход в которые находится ниже уровня воды. Норы — сложные подземные лабиринты со множеством кольцевых ходов и гнездовых камер. Зверек плохо видит, но очень хорошо слышит, отлично плавает, превосходно ныряет и даже бегает по дну водоема. Темно-бурая сверху и серебристо-беловатая снизу шубка зверька непромокаема. Подшерсток ее насыщен воздухом. Прекрасная шкурка зверька явилась причиной его безжалостного уничтожения. В 1913 году на Макарьевской ярмарке в Нижнем Новгороде было продано 60 тысяч выхухолевых шкурок. 60 тысяч! Крохотные колонии выхухолей тогда сохранялись только в глухих, малодоступных для промысловиков местах.
С 1920 года полностью запрещен промысел этого редкого пушного зверька. С тех пор он охраняется государством.
Теперь, как и бобров, выхухолей, завезенных на Тамбовщину из других мест, строго, заботливо охраняют. В области созданы специальные заказники. Этих шустрых четвероногих можно встретить и на Вороне, и на многих других реках области.
Почти от самого истока до устья с обеих сторон Ворону обступают кряжистые дубы, широколистные клены, темные ольшаники, круглый год зеленые сосняки. Но полоса леса узкая, редко где раздвинется на полтора-два километра. А там — изрезанная оврагами степь.
Тамбовская область лесами не богата. Они занимают чуть больше десяти процентов всей площади, около 400 тысяч гектаров. Поэтому каждое деревце приходится беречь.
Сейчас редко кому надо разъяснять, что такое лес, какое значение он имеет в жизни человека. Его справедливо называют «легкими земли». Деревья, особенно хвойные, выделяют в атмосферу, в почву, в воду летучие фитонциды (от греческого «фитон» — растение и латинского «цидо» — убиваю) — антимикробные вещества. Фитонциды выделяются растениями в атмосферу в разной форме. Поэтому в лесу воздух чист, здесь микробов в несколько раз меньше, чем на открытом месте. В окрестностях одного из газовых заводов в единице объема воздуха обнаружено 66 тысяч пылинок, в лесу же, вплотную подступающего к этому заводу, — всего 18 тысяч.
А листья деревьев! Помните, как писал еще в прошлом веке о великом чуде жизни Климент Аркадьевич Тимирязев?
«…Превращение простых, неорганических веществ, углекислоты и воды, в органическое, в крахмал, есть единственный, существующий на нашей планете, естественный процесс образования органического вещества. Все органические вещества, как бы они ни были разнообразны, где бы они ни встречались, в растении ли, в животном или человеке, прошли через лист, произошли из веществ, выработанных листом. Вне листа, или, вернее, вне хлорофиллового зерна, в природе не существует лаборатории, где бы выделялось органическое вещество. Во всех других органах и организмах оно превращается, преобразуется, только здесь оно образуется вновь из вещества неорганического».
Но просто любить лес мало. За ним, как за всем живым, надо ухаживать. Не надеясь на милости природы, лес надо выращивать. Этим занимаются лесхозы. В каждом из них есть великолепные мастера, целиком отдающие себя великому делу — сохранению и обогащению природы.
Много раз мне приходилось встречаться на Вороне с одним из таких мастеров — лесником Сергеем Алексеевичем Рябикиным. Ему до всего в лесу было дело. Шел, а сам внимательно присматривался к деревьям, разглядывал листья, нагибал к себе вершинки молодых дубков и березок.
— Сергей Алексеевич, что это вы высматриваете? — как-то, помню, спросил его.
— Шелкопряд не прозевать. Гусеничка маленькая, а весь лес попортиться может.
— И что же вы будете делать, если обнаружите гусеницу?
— Что делать? Ребятишек из школы на помощь позову. Народ они боевой, отзывчивый. Если же их силенок мало, авиацию вызову. Обработаю химикатами. А как же — лес-то спасать надо! Лес-то трудно вырастить! Вот посадил дубочки, — показал он на соседнем участке, — а дубки вряд ли увижу. Лет через сорок — пятьдесят они станут настоящими деревьями. Где уж их увидеть! Разве только лет до ста двадцати доживу. Говорят, есть на Кавказе такие старики.
Лес для Рябикина был не только работа, а и жизнь, и радость вся, и источник душевных сил. Он не мог дня прожить без леса, без его целебного воздуха, настоянного на разнотравье, на аромате берез и дубов, кленов и лип. И в ведренное утро, и в тоскливое осеннее ненастье, когда нудный дождик сыплет и сыплет из низких облаков, Сергей Алексеевич не сидел дома, а непременно бежал — такая уж привычка — посмотреть свой участок, удостовериться, что там все в порядке.
Шли годы. Как рябь на воде от малейшего дуновения ветра, набегали морщины на обветренное лицо. Тополиным пухом серебрилась голова. Но по-прежнему молодо светились глаза. Старый лесник не изменял раз заведенному порядку — прежде всего забота о зеленом друге.
Вышел Сергей Алексеевич из лесного рода. В их семье верность лесу передавалась из поколения в поколение, как нечто самое дорогое, и любил он все эти деревья и кустарники до щемления в сердце. Дед его Федор Евдокимович стал лесным сторожем в 1845 году. Сорок лет он нес нелегкую службу, передав ее своему сыну Алексею Федоровичу. После смерти отца в 1920 году начал работать лесником Сергей Алексеевич. Десятки гектаров деревьев посажены и взлелеяны им. С годами старея и трудясь в лесу, он находил в нем и свое призвание, и моральное удовлетворение.
— Вот эти липы, — привел он меня однажды в большую зеленую рощу, — в голодном двадцать первом году посадил. Выстояли. Что за дерево липа! Посмотри, какой вид у нее величавый. А аромат цветов! Недаром зовут ее царицей медоносов. Бывают годы, когда с одного дерева пчелы собирают нектара почти столько, сколько производит его целый гектар цветущей гречихи… А вон те зеленые соснячки, что к самой Вороне подошли, — послевоенной посадки. Знатный будет лес! И вот эти осинки после войны посажены. Хорошо растут. Вон как вымахали!
— А зачем же сажали осинки? Дерево-то малоценное.
— А что на этом месте посадишь? Низина, хлябь. Да и неправильно, что это дерево бросовое. Другой раз даже обидно за него, когда презрительно говорят: «Не дерево, а осина — не горит без керосина». Без керосина, может, и не горит. Но ведь дерево-то существует не только для того, чтобы его в печку клали или из поленьев костры разводили. На это мы мастера! Чуть что — и костер. А ведь ты, — обратился он ко мне, — наверное, в северных местах бывал и видел купола и причудливые главки церквей, скаты крыш домов, покрытых лемехом, своего рода деревянной черепицей. Знай, сделана эта черепичка из осины, только из нее. Вот и стоят творения русских мастеров сотни лет. И хоть бы что! В наших тамбовских местах из осины издревле готовили так называемые щепные товары — деревянные ложки, миски, блюда, лопаты, корыта. Делали из нее и бочки «под сухой товар», гнули ободья и дуги. Да и на потолки и полы шла осина.
Или вот, — Сергей Алексеевич достал из кармана коробку спичек, — как будто простая вещь. И опять же соломку для спичек делают из осины. И штукатурную дрань, и фанеру… А мы твердим: не горит без керосина.
Влюбленный до самозабвения в свое дело, лесник рассказывал и о замечательных свойствах дуба, и о клене, и, конечно, о березе.
— Березонька — краса наша. Посмотришь на нее, и на душе светлее становится. Это дерево хоть куда годится. И для мебели. И ложу для ружья сделаешь. Да еще какую! И подшипники, слыхал, для машин получаются. И веники для баньки — первый сорт. А отвар из березовых почек — лучшее средство от простуды. Поверь мне — на себе испытал. Вот сколько доброго таится в нашей березоньке! Не зря еще в седую старину о березе пели песни в народе:
Первое дело — мир освещать,
Второе дело — крик утишать,
Третье дело — больных исцелять,
Четвертое дело — чистоту соблюдать.
Сергей Алексеевич не декламировал, а действительно пел.
— Беречь нам надо природу, ценить ее, считать другом не только на словах… Вот посмотри, — показал он на разбросанное кострище в самом центре зеленой поляны, на разбитые бутылки и пустые консервные банки, на разворошенный муравейник под молодым кленом. — Называется, отдыхали… Да разве так можно свинячить, — простите меня за это слово! Дикость какая-то! А ведь чего проще все делать аккуратно, не рубить деревьев на костер — валежника много, сухих сучьев; не рвать без надобности цветы, чтобы букет через час-другой выбросить; не разорять муравейников, трудолюбивые жильцы которых приносят неоценимую пользу лесу…
Рассказывал Сергей Алексеевич о лесе поэтически, увлеченно. В каждом слове его, в каждом жесте чувствовалось, что он не просто ходит на работу, а всей душой любит свою профессию, гордится ею.
И не удивительно, что труд Сергея Алексеевича был отмечен многими почетными наградами. Особенно дорожил он юбилейной Ленинской медалью.
Наблюдая за работой Сергея Алексеевича, разговаривая с ним, невольно вспоминал мудрое народное изречение: «Если хочешь оставить по себе добрую память, вырасти дерево». И как же мы должны быть благодарны людям, которые посвятили себя этому благородному делу, вырастили не одно, а тысячи деревьев, разводят новые рощи и леса, украшают нашу жизнь, жизнь будущих поколений.
Теперь уже нет старого заслуженного лесника. Его место занял сын Валентин, которому Сергей Алексеевич передал свою годами выношенную любовь к лесу, светлый мир своей большой души. Как отец, дед и прадед, молодой Рябикин решил посвятить свою жизнь умножению лесных богатств родного края.
Почти четверть века украшает землю Валентина Филипповна Климовка. За последние десять лет небольшой коллектив руководимой ею бригады передал лесничествам столько маленьких сосен, лиственных, берез, что их хватило для обеспечения двух тысяч гектаров. Бригада занесена в Книгу почета Гослесхоза СССР, много раз ей присваивается звание «Лучшая бригада лесного хозяйства СССР». За достигнутые успехи Валентина Филипповна награждена медалью «За трудовое отличие».
Трудно вырастить саженцы березы. Боятся они жаркой погоды, привередливы к заморозкам, особенно в «ясельном» возрасте. А требуется саженцев много и для полезащитных полос, и для озеленения городов и сел. В межлесхозе «Степной» Знаменского района уже много лет березу выращивают в теплицах под полиэтиленовой пленкой. Малютки растут здесь вдвое быстрее, чем под открытым небом. В теплицах, занимающих в лесхозе менее полугектара площади, получают за год до 450 тысяч саженцев. Это десятки гектаров новых лесополос.
Казалось бы, простой факт. На тридцати гектарах лесоводы посадили молодые дубки и березы вокруг родника с прозрачной студеной водой, расположенного близ Кирсанова, у дороги Тамбов — Пенза. Но как благодарны им за это люди! Редкий шофер не остановится у благоустроенного родничка утолить жажду, отдохнуть от дальней дороги. И молодожены после регистрации брака спешат побывать на этом заветном месте, испить ключевой воды, а потом поехать на Ворону и с ее крутого откоса у села Чутановки полюбоваться заречными далями, с этой маленькой точки увидеть всю свою Родину.
Сажают леса в колхозах и совхозах. Только весной 1982 года на 1240 гектаров увеличилась площадь защитных насаждений. С помощью энтузиастов облесены неудобья, овраги. За десятилетие эти площади леса на Тамбовщине увеличились почти на 14 тысяч гектаров, а за два года одиннадцатой — на 2500. И это радует.
Заботясь о том, чтобы не оскудели леса, на Тамбовщине начали широкое движение за создание искусственных водоемов. Всем хорошо известно, какое значение имеет вода в нашей жизни. Прекрасно сказал об этом французский писатель Антуан де Сент-Экзюпери: «Вода, у тебя нет ни вкуса, ни цвета, ни запаха. Тебя невозможно описать, тобой наслаждаются, не ведая, что ты такое. Нельзя сказать, что ты необходима для жизни: ты — сама жизнь. Ты наполняешь нас радостью, которую не объяснить нашими чувствами. С тобой возвращаются к нам силы, с которыми мы уже простились. По твоей милости в нас вновь начинают бурлить высохшие родники нашего сердца».
Действительно, вода — это жизнь. Люди потребляют воду для питья и приготовления пищи, для мытья и стирки, для полива садов и орошения полей. Подсчитано, что население земного шара за сутки использует ныне семь миллиардов тонн воды. Но ее с каждым годом потребляется все больше и больше. В индустриально развитой стране на одного человека ныне расходуется в год до 1,5 тысячи кубометров воды. Наша промышленность «выпивает» ее за тот же срок не менее 500 миллионов кубических метров. Немало идет воды на поливное земледелие. Ведь только для того, чтобы оросить один гектар земли, воды требуется пять — десять тысяч кубометров. Чтобы дать тонну хлебных злаков, растения должны испарить от 270 до 520 тонн живительной влаги. На каждую корову нужно в среднем около 60 литров воды в день, на овцу или козу — 10 литров.
Я неоднократно бывал на строительстве прудов, предназначенных для разведения рыбы. Эти пруды будут ежегодно давать тысячи центнеров зеркального карпа и серебристого карася. И, конечно, искусственные водоемы используют для разведения гусей и уток. А главное — для орошения. В небывало засушливые весну и лето 1981 года орошаемые участки наглядно показали всем свои преимущества. Плотной зеленой стеной стояла высоченная кукуруза на полях, обработанных поливными агрегатами «Фрегат», а на соседних, выжженных солнцем делянках, куда не попадала живительная влага, пожелтевшие стебли едва поднимались до пояса. На орошаемых участках осенью собрали по 250—300 центнеров сахарной свеклы, а на обычных — едва по 50—60. Как же не сооружать водоемы, когда они несут такое богатство!
За годы десятой пятилетки и два года одиннадцатой построили 87 прудов. Десятки строят. В их голубом ожерелье Ворона будет еще прекраснее.
Доброе начинание нашло широкий отклик у народа. Девчата вечерами уже поют веселые частушки:
Что за чудо-чудеса,
Всюду рощи да леса!
Там, где не было воды, —
Водоемы да пруды.
У каждого человека есть места, где деревья особенно пригожи, где небо особой голубизны, а дуга огромной радуги такая, что в других местах о ней и мечтать не могут. Для меня таким местом является Уварово, река моего детства. Родными они стали и для сыновей. И где бы мы ни были, всегда стремимся сюда, всегда мысленно возвращаемся к ласковым речным плесам, золотистым песчаным косам, зарослям черной смородины и колючей ежевики, выбежавшим на берег березкам, высоким темноствольным ольхам по берегам стариц, кудрявому орешнику на солнечных полянах, слышим шорох камыша, тихое покрякивание диких уточек-мамаш и писклявые жалобы утят в его зарослях, наблюдаем качающийся бег крохотных длинноногих куликов и парящий полет коршунов у самых облаков.
Вот уже много лет, как только февральская капель весело зазвенит на солнцепеке, сыновья начинают готовиться к поездке в Уварово к дедушке с бабушкой. Дедушки давно нет. О нем напоминают сыновьям медаль «За победу над Германией в Великой Отечественной войне 1941—1945 гг.» и пожелтевшая от времени, напечатанная во фронтовой типографии благодарственная грамота за подписью командующего войсками Первого Украинского фронта Маршала Советского Союза И. С. Конева. В грамоте говорится:
«Дорогой товарищ! Великая Отечественная война победоносно завершена. Красная Армия в жестоких боях с немецко-фашистскими захватчиками отстояла честь, свободу и независимость нашей Родины, обеспечила миллионам людей возможность от фронтовой жизни снова вернуться к мирному созидательному труду. Вы возвращаетесь на Родину с ПОБЕДОЙ»… Выражаю уверенность, что безграничная любовь к Советской Отчизне, вдохновляющая Вас в дни Великой Отечественной войны, будет неиссякаемым источником Ваших трудовых подвигов в дни мирного труда».Сыновья гордятся тем, что их дедушка-сержант дошел со своей частью до самого логова лютого зверя. Поэтому они непременно хотят летом побывать «у дедушки с бабушкой». И это меня всегда радует, так как и самого тянет в отчий дом, в родное село.
Уварово — село старинное. Ему без малого 300 лет. Как свидетельствуют документы, в этих местах ловил рыбу, охотился, искал мед в дуплах деревьев крестьянин Уваров. По его имени и было названо поселение. А фамилию свою он получил, по-видимому, потому, что жил у вара (оврага) или был незадачливым поваром — уваривал пищу. Кто его знает. Главное, место для поселения он выбрал красивейшее: река, лес, луга и поля просторные. Год от году росла деревенька, скоро ставшая крупным селом.
Впрочем, Уварово теперь уже не село, а город. На окраине, за железнодорожной станцией, выросли огромные корпуса химического завода. Целый индустриальный комплекс! У земли и у самых крыш высоченных зданий причудливо переплетаются трубы разного диаметра, слышен гул машин-дробилок, в цехах без устали бегут транспортеры…
С производством меня знакомил секретарь райкома партии. Подвижный, рассудительный, он водил меня из одного цеха в другой, со знанием дела раскрывал секреты производства серной кислоты и ценнейшего фосфорного удобрения — двойного суперфосфата.
— Этому удобрению цены нет! — восхищенно говорил он, пересыпая с ладони на ладонь белые гранулы. — И под пшеницу идет, и под ржицу, и под ячмень. Вноси его и при посеве и для подкормки. Внесешь на гектар норму вот этой белой крупы — получай четыре-пять центнеров зерна дополнительно. В свекле сахара становится больше, в картофеле — крахмала. Чудо, а не удобрение.
— И велик спрос? — интересуюсь я.
— Да кто же откажется от такого добра! Копейка затрат сразу рублем оборачивается.
Знакомясь с заводом, я узнал, что состав суперфосфата и его физико-химические свойства зависят от исходного сырья. Фосфориты, содержащие низкий процент фосфора и много полуторных окислов, непригодны для производства ценного удобрения. Великолепное сырье — хибинский апатитовый концентрат.
Первые глыбы апатитовой породы были обнаружены в 1923 году на травянистом плато Расвумчорр. Через шесть лет на юг ушел первый поезд с фосфоритной рудой. Но за границей к хибинскому эксперименту отнеслись с недоверием. Никто еще не делал удобрения из апатита. Было широко распространено мнение, что наш отечественный фосфорит не пригоден для переработки в суперфосфат.
«Эти природные фосфаты совершенно не годятся для производства суперфосфата», — писали о хибинских апатитах одни зарубежные специалисты. «Как местные, так и иностранные заводы практически испытали мурманский фосфат и пришли к заключению, что этот материал для суперфосфатной промышленности ни в коем случае не пригоден», — вторили им другие.
И все же советские химики вопреки предсказаниям своих заграничных коллег наладили переработку апатита в удобрение. Да еще какое! На хибинском сырье, открытом академиком Ферсманом, работает и Уваровский химзавод.
— Конечно, от Хибин до нас дорога дальняя, — горячо говорил руководитель районной партийной организации, — но в данном конкретном случае перевоз оправдан. Суперфосфат все затраты возвращает сторицей. XXVI съезд партии поставил задачу: увеличить урожайность зерновых культур, довести производство зерна до 238—243 миллионов тонн. Серьезная задача. И выполнить намеченную Продовольственную программу без химии никак нельзя. Придется поднажать, дать колхозам и совхозам значительно больше удобрений.
С такой же гордостью знакомили меня с сахарным заводом, возникшим, как и химический, совсем недавно. Первую продукцию завод дал в 1958 году. Тогда он выпускал в сутки 45—46 тонн сахарного песка. А уже в 1965 году его производительность возросла почти в три раза. Ныне на заводе перерабатывается до 2500 тонн сахарной свеклы в сутки.
Сахарование в России началось в самом начале девятнадцатого столетия. Начало ему положила сахароварня в селе Алябьеве Тульской губернии. Она давала 120 пудов белого сахара в год. Вот ее описание: «Зданием для завода служил сарай, а роль машин играли кухонная жестяная терка и рычаг, при помощи которого отжимался из растертой свеклы сок; аппаратом для варки служили глиняные горшки, а для кристаллизации сахара из сваренного сока — глиняные противни…»
В 1830 году начал выдавать продукцию сахарный завод в селе Спешнево. Тогда уже существовало двадцать предприятий по производству малодоступного для простого народа редкостного лакомства.
«Кто бы мог подумать, — писал в то время профессор Петербургского университета В. Щеглов, — что Россия будет добывать на собственной «хладной» земле такой же чистый и сладкий сахар, какой производят Куба, Индия и Бразилия».
Сейчас в тамбовских колхозах и совхозах сахарная свекла является главной технической культурой. Тысячи гектаров заняты под сладким корнем в Уваровском районе.
С конца августа на сахарный завод из близлежащих колхозов и совхозов начинает поступать свекла. Все процессы производства сахара механизированы и автоматизированы, на предприятии действует непрерывный конвейерный поток. Прямо из вагонов транспортерами свекла доставляется в главный корпус. Здесь она тщательно моется. Чистые корнеплоды поступают на свеклорезки, превращающие их в тонкую стружку. Затем в специальных аппаратах горячей водой из нее выщелачивается сахар. Производится много других операций, прежде чем получится белый сахарный песок, который высушат в барабанных вращающихся сушилках и упакуют в мешки, чтобы отправить потребителям во многие города и села страны.
Завод выпускает и рафинад. Для его производства сахарный песок растворяют, сироп фильтруют и уваривают под разрежением, получая так называемый утфель. Опять требуется много операций, прежде чем недосушенную рафинированную массу спрессуют в бруски.
А как используются отходы сахарного производства? Жом, остающийся после выщелачивания из свекловичной стружки сахара, идет на корм скоту. Десятки тысяч тонн патоки поступают на предприятия пищевой промышленности.
Коллектив завода постоянно совершенствует производство. За последние годы на предприятии установлено более производительное оборудование. Заводские рационализаторы внесли существенные усовершенствования в работу паровых котлов, резок, фильтров, центрифуг, выпарных аппаратов. Это позволило выпускать значительно больше готовой продукции из того же количества сырья.
— Кто раньше знал об Уварове? — обратился ко мне один из рабочих. — Только те, кто родился здесь. А теперь сахар с маркой Уваровского завода получают в Сибири и на Урале, в Поволжье и в центральных областях. Пьют с ним чаек и похваливают…
В 1979 году у нас в стране было выработано 10,6 миллиона тонн сахарного песка — больше, чем в любой другой стране мира. Потребление сахара на душу населения достигает 43 килограмма — это почти по 118 граммов в день. Много это или мало? Очень много. В ряде стран норма потребления сахара не составляет и 5—6 килограммов в год.
В достигнутых успехах есть доля труда и коллектива Уваровского сахарного завода. В 1982 году он дал 12 тысяч 240 тонн сахара-песка и более 30 тысяч тонн сахара-рафинада.
Неузнаваемо изменился и расположенный неподалеку завод растительного масла. Частная маслобойка предпринимателя Демина в Уварове была еще до революции. На ней перерабатывалось в год 2500—3000 пудов подсолнечника. Сейчас на реконструированном заводе только за одни сутки маслосемян перерабатывается в два раза больше.
В 1973 году в Уварове начал выдавать продукцию пивоваренный завод, появились другие промышленные предприятия.
Центральная улица, по которой мы, мальчишки, утопая по колено в бархатистой пыли, бегали босиком, оделась в бетон. Бесконечным потоком идут по ней к химическому и сахарному заводам грузовые автомашины. В центре и на окраине светлыми окнами сверкают на солнце многоэтажные дома, постепенно оттесняя сельские бревенчатые хаты, открыты химико-механический техникум, медицинское и профессионально-техническое училища. На площади вырос кинотеатр, зазеленел парк, взметнулся к небу шпиль ретрансляционной телевышки.
Но многое во внешнем облике города напоминает еще село, особенно летом. У каждого дома сохранились огороды с грядками лука и редиски, укропа и петрушки, огурцов и помидоров. Кажется, еще больше стало садов, хотя Уварово издавна считалось вишневой столицей Тамбовщины.
Весной городок утопает в белокипенном вишневом цветении, а августовским летом рдеет от красных сочных ягод. Зелеными массивами сады стекают по склонам к реке. Поднимаешься от бетонного моста в гору, и перед тобой открывается живописная панорама с изумрудными заречными далями, с радужной мозаикой разноцветных крыш домов, с яркими золотистыми шляпками подсолнечника на границах приусадебных участков…
Вот и теперь мы приехали в Уварово, на веселую, звонкую Ворону. В каждый приезд я открываю для себя с детства милую реку с какой-то новой стороны. Привычные и давно знакомые места озаряются волшебством узнавания. В прошлый раз вон у того поворота росла купа, образовывалась мель. Нынче нет ее. Вешние воды размыли перекат, унесли кугу, образовали омуток. Вместе с кугой унесли вешние воды и древнюю дуплистую ветлу, с незапамятных времен росшую у самой воды и служившую рыбакам укрытием от непогоды. Но она далеко не уплыла. Зацепилась корнями за старые коряги у поворота и опять зеленеет. Опять под ее кронами нашли пристанище голавлики, плотвички, уклейки. Опять изумрудно-голубой зимородок примостился на сухой ветке и высматривает в зеркале воды добычу. Сейчас он камнем упадет в воду и через секунду вынырнет с трепещущей серебристой рыбешкой в клюве.
А вон там течением подмыло огромный дуб. Накренился великан над самой водой, но еще держится на могучих корнях. Да только так разве продержишься долго! До первого сильного дождя, самое большее — до будущего половодья. И рухнет великан в реку. Но даже большая полая вода вряд ли унесет такую громадину. Значит, нанесет сюда ила, песка, и образуется на этом месте остров, сузит и без того неширокую реку. Надо бы по-хозяйски сейчас спилить дуб, пусть даже на дрова.
За дубом кабаны протоптали тропку к водопою. В низинке они превратили болотце в ванну для себя. В жаркую погоду им приятно полежать в холодной от родниковой воды грязи. Потом подсохнут немного и пойдут вон к тому снизу обшарпанному, с содранной корой дереву — чесаться. Такие деревья так и называются — чесальными.
Из-за поворота реки пролетел разноцветный удод, уселся на причудливую корягу. Где-то рядом — или в дупле, или в старом пне — было его гнездо. Смотреть на удода — одно удовольствие: красавец, да и только! На голове — веерообразный охристо-рыжий хохол с черной вершиной. Брюшко — розово-рыжее, на боках продольные черные полосы. Крылья недлинные, широкие. Птица сидела молча, сосредоточенно. Впрочем, она не относится к певчим. Голос у удода глуховатый. Он издает три звука: «уп-уп-уп… уп-уп-уп…» Вот и вся его песенка. Да и песенка ли это? Просто предупреждение: я здесь, в своих владениях.
В зеркало воды смотрятся кудрявые ивы. Любо-дорого это неприхотливое дерево каждому человеку. Ива имеет на земле множество родственников. Только в нашей стране их сто семьдесят видов. Растут на берегах речек, ручьев, у родничков, на мокрых лугах, у озер и болот неприхотливые ивы серебристые, белоталы, красноталы, черноталы. Да разве назовешь все их виды! Удивительное дерево — ива. Где оно растет, знай — есть подземная влага. Не может ива без воды. Недаром зовут ее водохлебом. Насыщаясь водой досыта, она сама дает жизнь ручейкам и прудам, является целителем рек и озер. И еще ей надо сказать большое спасибо за то, что она является прекрасным фильтром загрязненных стоков. Высоко взвешенные воды, внесенные на поля удобрения, разные химикаты для борьбы с вредителями, понесут их к берегам рек, а ивовые заросли — тут как тут. Их корни, подстилка из листьев задержат продукты химии, не дадут им скатиться в водоем, отравить его.
Из зарослей кустарника выбежала старая знакомая — лиса-огневка в довольно пообношенной за лето шубе. Она пожаловала на берег полакомиться дарами реки. Не отказывается плутовка от содержимого ракушек-беззубок, от оставленных рыбками заснувших плотвичек и пескарей, от случайно выползших на берег раков. Даже лягушками не брезгует. Несколько раз наблюдал, как она, притаившись, выслеживала зеленых квакуш. Нет, не от хорошей жизни лисица пристрастилась к речной живности. Когда-то, скорее всего в пору молодости, попала она передней лапой в спрятанный охотником капкан. Крепко схватили ее стальные челюсти. Но очень хотелось рыжей жить. Не пожалела она лапу, перегрызла ее у самых стальных челюстей и была такова. Зажила нога, выжила. Но стала хромой и, конечно, не может уже охотиться на мышей и другую живность с былой ловкостью. Вот и приспособилась к более спокойной охоте.
Метрах в двадцати от моей лодки по высокому песчаному берегу бодро шагал мальчишка лет десяти-одиннадцати, в спортивной куртке, с лихо сдвинутым на макушку беретом, из-под которого выбивались вихры выцветших на солнце волос. Мальчонка одной рукой придерживал на плече длинное удилище, а в другой держал небольшое, наполненное водой ведерко, размахивая им из стороны в сторону так, что только разлетались серебристые брызги, поблескивая в лучах солнца. Он не мог пройти спокойно мимо камешка или сухой ветки, чтобы с силой не поддать их ногой, и весело напевал вряд ли ему понятную песенку.
Эны-бены,
Лики-пики,
Торбыль-горбыль,
Миш-башмаки,
Теуль-беуль,
Беспортфеуль,
Лыкиш, быкиш, пок!
С ударением произнеся «пок!», мальчонка поддал носком старенького кеда гриб-дождевик, тут же взорвавшийся коричневой пыльцой.
Мальчуган спустился по тропинке к самой воде, к курчавому кусту вяза, под которым сидел на раскладном стульчике довольно пожилой мужчина в широкополой соломенной шляпе. Одна нога у него была вытянута, а протез другой лежал рядом, в бархатистой траве. В зеркальной глади реки глубоко отражались барашки пушистых облаков, заросли камыша, метелки каких-то красивых розовых цветов, похожих на иван-чай.
Мужчина внимательно следил за поплавками из гусиных перьев, торчком стоявших у самых лопухов. На один поплавок бесцеремонно уселась большая золотокрылая стрекоза, которых у камыша было великое множество, как и других — с темно-синими крыльями.
Мальчик подошел к мужчине и радостно выпалил:
— Деданя, смотри, щуренка поймал! Зеленый! Я его крючком за бок…
Мужчина посмотрел в ведерко и покачал головой.
— Сгубил, Тимофей, рыбку-то! Сгубил… Ведь чуть больше ладошки…
Он так и сказал: не поймал, а сгубил. И в этом был большой смысл. Если бы внук вытащил большую рыбину, то, конечно, он сказал бы «поймал», «выудил». А вытащенного щуренка чуть больше ладошки, которому расти да расти, он не признавал пойманным, а только «сгубленным». И это слово точно выражало его суть, его беспредельную любовь к природе.
— Выпусти, Тимофей, пусть живет…
Внук послушно опрокинул содержимое ведерка в речку.
— Деданя, до будущего года он подрастет. Вот мне щучища попадется.
— Непременно попадется, если вот таких глупеньких не будешь ловить, да еще за бок.
Причалив лодку, я не спешил подходить к ним, мешать их серьезному, как мне казалось, разговору. Только когда разговор окончился и дед разрешил внуку искупаться в речке, я подошел к ним.
— Возражать не будете, если устроюсь по соседству?
— А чего ж — по соседству? Милости прошу к нашему шалашу. Места для всех хватит, Ворона всех приголубит. Откуда будете?
— Вообще-то из этих мест. А приехал проведать Ворону из Москвы.
— Значит, земляки. — Мужчина достал из кармана аккуратный кожаный кисет с махоркой и протянул мне. — Закуривайте! Или махоркой не балуетесь? Теперь все перешли на сигареты. А я на фронте привык к нашей моршанской и не изменяю ей. Только донником сдабриваю для аромата. Вот этой травкой золотистой, — показал он на довольно высокий куст травы с желтыми метелочками цветов.
Не спеша закурил, с наслаждением затянулся.
— Ну что ж, давай знакомиться, если нас Ворона свела. Зовут меня Михаил Савельевич, фамилия — Немтинов. В Уварове много Уваровых, а у нас — Немтиновых…
Михаил Савельевич рассказал, что из этих краев он и на войну пошел.
— Сначала минометчиком был. В боях под Москвой, на знаменитом Бородинском поле, контузило, землей в окопе завалило — насилу откопали. Отлежался маленько в госпитале и опять в свою часть. Но уже к полевой кухне определили, учитывая мой природный поварской талант. Так и прошагал с царицей полей почти до самого Берлина.
И до Берлина бы дошел, — продолжал Михаил Савельевич, — если бы под Зееловскими высотами мне ногу не исковеркало… Очутился я в госпитале аж на самой границе Европы с Азией — под Свердловском. Да так и остался там. Приглянулся в госпитале сестричке. «На что я тебе нужен, — говорил ей, — без ноги-то?» Да и глуховат маленько был на одно ухо. Контузия еще сказывалась. «Голова есть, — смеется, — проживем. И одной ноги хватит».
Послали на бухгалтерские курсы. В заводоуправлении стал работать. Потом экономический техникум окончил. Определили экономистом в цех. Работалось хорошо. К фронтовым наградам прибавились мирные. Орден Трудового Красного Знамени заслужил, юбилейной Ленинской медалью удостоен, несколько знаков «Ударник пятилетки» имею. Да вот нога, вернее, что от нее осталось, побаливать стала. Попросился, как говорят, на заслуженный отдых. Провожали, еще медаль вручили — «Ветеран труда» — и вот эту машину, — Михаил Савельевич показал на прикрытый брезентом «Запорожец», стоящий под кривой осиной почти рядом с оранжевой палаткой.
— Профсоюз выхлопотал, как инвалиду войны, говорят, положено. У меня была старенькая таратаечка с мотоциклетным мотором. Исправно бегала. Даже на рыбалку по воскресеньям на ней ездил. Но от новой не отказался. Хорошая машина, с ручным управлением. С Урала сюда теперь только на ней приезжаю. Дочка у меня тут, в колхозе. Тимошка — сынишка ее. Вот тоже как получилось. Приехал с нею в отчий край. Десятилетку она тогда окончила. Пусть, думаю, на родине предков побывает, отдохнет после школы, деда с бабкой — живы еще были — навестит. А обернулось все так, что пришлось играть свадьбу. Комбайнер местный приворожил. Правду сказать, парень что надо. И в доме хозяин, и в колхозе — в передовых. Да и колхоз наш в районе не последний…
С внуком Михаила Савельевича Тимошкой мы сошлись быстро. Уже через час он привел меня к роднику.
— Вы только попробуйте! Такой вкусной воды нигде нет.
В низком поклоне стал черпать пригоршней студеную прозрачную воду. Действительно, она была необыкновенно вкусна.
Утолив жажду, стал наблюдать, как вода переливается из бочонка через земляной бугорок и бежит проворно, говорливо по канавке, через корни деревьев к реке, чтобы прибавить ей силы, сделать более полноводной, чтобы обогатить ее живительным кислородом.
Показал мне Тимофей и солнечную ромашковую полянку, источающую немного терпкий аромат. Исстари ромашка применяется в народной медицине от многих недугов человека.
По берегам Вороны не счесть лекарственных растений. Вот душистая мята. В здешних краях она пользуется особой любовью. Настоянный на мяте хлебный квас почитаем в каждой семье. И жажду утоляет в жаркие летние дни, и пищеварению помогает. Но не только для кваса хороша мята. В ее отварах крестьяне купали своих детей — от рахита и золотухи. А в стародавние времена существовало поверье, что пряная благоухающая трава возбуждает умственную способность. И сейчас из мяты, правда не из полевой, а из поречной, окультуренной, добывают эфирное масло, которое используют для лекарственных и хозяйственных нужд. Кто из нас не пользуется мятными зубными порошками и пастами! Опять же эта травка пригодилась. А ее вон сколько растет по огородам, на берегу реки, на пойменном лугу! Собирай — не ленись! Ростом невысока, цветет скромно, но ароматна.
Широко применяется в фармакологии дикая рябинка — пижма. Называют ее еще медвежье ушко, золотушка, козельник. Растение высокое — до одного метра, листья длинные, перисто-рассеченные на многочисленные продолговатые ланцетные доли. Цветочные корзинки крупные, темно-желтые, расположенные на верху стеблей. Цветет пижма все лето — с июня до сентября. По опушкам, на склонах оврагов, вдоль дорог.
Невольно обращают на себя внимание коврики зеленой травы с мелкими фиолетово-красными цветами. Это чебрец, или тимьян ползучий. Сорвите веточку с цветами, и вы сразу же почувствуете приятный аромат. В средние века чебрец считали священным растением. Веточки чебреца вышивали на шарфах для рыцарей. Охотники и рыбаки окуривали чебречным дымом охотничьи доспехи и рыболовные снасти, полагая, что это принесет удачу.
Когда возвратились в лагерь, Михаил Савельевич попросил внука сходить к Петровичу за свежим молоком, утренником.
— Утреннее молочко — самое питательное. Да и корова у Петровича стоящая. А живет он — пятнадцать минут ходьбы, у самого леса, на краю деревни. Лесником раньше работал. Сходите с внуком. С хорошим человеком познакомитесь.
Дом Петровича был срублен в окружении берез. Выше их взметнулся только журавель колодца, чистенького и ухоженного. Чуть в стороне, под кронами старых лип, стояло десятка два ульев, окрашенных в белый цвет, так гармонирующий с зеленью. Сначала я подумал, что хозяин выбрал белый цвет просто для красоты, но потом он рассказал мне, что белый цвет предохраняет домики от перегрева, да и пчелам он нравится больше других. Белые ульи помогают им лучше запоминать место своего гнезда.
В давние времена в лесах по Вороне было много «бортовых ухожаев» — естественных пасек, расположенных в дуплах вековых деревьев.
В каждом «бортовом ухожае» различались дельные деревья с пчелами, дельные деревья без пчел и «деревья-холостцы, которые в дело пригодятся». Дельным деревом называлось такое, в котором выдолблено дупло для пчел, а «холостым» — дерево такой толщины, что в нем можно было выдолбить дупло.
Алексей Петрович — так звали хозяина — встретил Тимофея приветливо, как старого знакомого:
— За молоком, значит, пришел? Будет молоко. Разве можно отказать Савельичу! Вместе пацанами в ночное ездили, вместе картошку в костре пекли…
Хозяин пригласил в просторную светлую горницу, где пахло духмяными травами и чистотой. Добела отмытые половицы были застелены домоткаными дорожками, сделанными из разноцветной ветоши давно изношенных рубашек и платьев. Сейчас такие дорожки тут редко. Все больше покупают в магазине ковровые: деньги есть. Но в домотканых дорожках своя прелесть. Пестрые, переливающейся радугой красок они радуют сердце, делают помещение домашне-простым, уютным. Они не предупреждают: «Осторожно! Вещь дорогая!», а гостеприимно приглашают в дом. Чего греха таить, нынче у многих вещи в комнате — только для красоты, а не для удобства жизни. Они часто стесняют человека, подчиняют его себе.
Заметив наше внимание к дорожкам, хозяин улыбнулся.
— Матери работа. Не может сидеть без дела. Зимой или носки из шерстяной пряжи — двух овечек имею! — внукам вяжет, или вот дорожки ткет на чудом сохранившемся допотопном станке. Говорю: «Давай, мать, в районный музей станок отдадим. Редкий экспонат. Молодежи интересно будет посмотреть. Древний, как тот мамонтенок Дима, которого в Сибири нашли». — «Вот помру, тогда и отдавай в музей. А сейчас он мне заместо лекарства». Всю родню своим тканьем обеспечивает. И всем нравится. На домотканой дорожке на сеновале спать — прелесть. Ведь простыня там не годится.
Когда уходили, Алексей Петрович вместе с бидоном молока дал полкаравая ржаного, испеченного на поду в русской печи хлеба.
— Покушайте нашего деревенского. Он не чета городскому. Духмяный, аппетитный. С молоком — объеденье…
Возвратились мы под вечер. Жара уже спала. Михаил Савельевич встретил нас радостно:
— Посмотрите, какую рыбину вытащили!
У берега на толстой капроновой бечеве плавала килограмма на три щука.
— Деданя, да это же настоящий крокодил! — запрыгал от радости Тимофей. — Как ты ее поймал?
— Окунишка попался, я им и наживил закидную. Не прошло и пяти минут, как удочка дугой согнулась. Не сразу далась, пришлось повозиться с ней. Знатный будет ужин.
— Нет, деданя, ты дал слово приготовить на ужин кашу, не простую, а фронтовую, чтобы пальчики все облизали и добавки попросили.
По выражению лица Михаила Савельевича, по веселым глазам, с лукавинкой смотрящим из-под седых мохнатых бровей, было видно, что просьба внука пришлась ему по душе.
На велосипеде приехал мой сын от бабушки, привез гостинцы.
— Еле нашел. Если бы не костер — заплутался…
Переведя дух, он вместе с нами расположился за сделанным на скорую руку столом. Знакомство состоялось быстро. И Михаил Савельевич, и Тимофей были рады новому человеку.
Наслаждаемся тишиной. Уснула река. Слышно, как в сонной неге она спокойно дышит и что-то сонно бормочет. Нагрелась за день. Подойдешь, попробуешь рукой — парное молоко. Угомонились стрижи, с самого рассвета без устали носившиеся в голубизне неба, охотящиеся на мошек. Ведь надо накормить свое подрастающее потомство, пока находящееся в гнездах-норах, выкопанных на крутом противоположном берегу. Казалось, что все норы были похожи друг на друга. Но вот поди же, каждый стриж безошибочно находил свое гнездо, не путая с другим.
Спали деревья, спал камыш. Только старая осина, под которой стоял укрытый брезентом «Запорожец», что-то бормотала листвой, рассказывала свои сны, да из молодого сосенника доносились негромкие рокочущие звуки: уэррр… эррр… уэррр… Достаточно было подойти поближе — и звуки прекращались. Но через некоторое время опять было слышно: уэррр… эрр… Бодрствовали козодои. Для них ночь — раздолье. Летали они стремительно и совершенно бесшумно, то у самой земли, то под кронами деревьев, делая неожиданные и резкие повороты в воздухе. Это козодои охотились за ночными бабочками и жуками.
Интересна эта птица. Рот у нее огромный, явившийся поводом для небылиц о том, будто бы она сосет коз. Отсюда и название у нее такое. Действительно, козодоев много там, где пасутся домашние животные. Они взлетают прямо из-под их ног. Но это объясняется только тем, что около животных всегда много насекомых, которые прилетают сюда, привлекаемые запахом навоза.
С восходом солнца козодоев увидеть трудно. Они обычно неподвижно сидят на земле или на дереве, причем не поперек сучка, а вдоль, чтобы быть незаметными. Днем взлетают эти осторожные птицы лишь в минуты крайней опасности.
Михаил Савельевич колдовал у затухающего костерка. Вкусно пахло поспевающей кашей. Тимофей нетерпеливо постукивал о стол старенькой, порядком истершейся алюминиевой ложкой, стараясь, чтобы я и приехавший сын обратили на нее внимание.
— Деданя подарил… Фронтовая…
Наконец каша «дошла». Михаил Савельевич не спеша поставил котелок на стол.
— Эй, народ, раскрывай рот! Готова каша солдатская наша!
Тимофей давно уже ждал этой команды, нарезал ломтиками хлеб, разлил молоко в кружки.
— Каша что надо! — взяв пробу, обратился он к деду. — Уварилась и духовитая. Крупника к крупнике.
— Объеденье, а не каша, — поддерживаю я Тимофея.
— А я что говорю? Такую кашу только деданя может готовить. Да и то не всегда, а если хорошо веду себя.
Улыбался Михаил Савельевич: любо-дороги были для него слова внука.
— Что ж, и кашу надо уметь приготовить, — довольный, говорит он. — Братишки на фронте всегда говорили спасибо.
Выше я уже сказал, что Михаил Савельевич прошел со своей полевой кухней почти до самого Берлина. Ратный труд его был отмечен орденом Славы третьей степени и двумя медалями «За отвагу». А Тимофей больше всех почитал медаль «За оборону Москвы» и всегда чистил ее до блеска. Чтобы не обижать внука, Михаил Савельевич носил медаль постоянно. Даже в таких вот поездках, как эта, не оставил ее в заветной шкатулке, а прикрепил к защитного цвета гимнастерке (очень удобна в походах!), купленной в военторге.
За вкусным ужином, за разговорами время летело незаметно. Все так же спокойно, умиротворенно текла река. За поворотом, на песчаной косе, разбившие палатку туристы тоже, по-видимому, закончили вечернюю трапезу. Кто-то тихо перебирал струны гитары. Доносилась песня:
А Ворона-река,
Она медом течет.
А притоки ее —
Зеленым вином…
Осторожно, робко звякнул колокольчик на одной из удочек-донок — нет, не поклевка, просто подплыла к наживке мелкая рыбешка. Но будет, будет еще настоящий клев! Пробьет час — и по-настоящему зазвенит колокольчик, в радостном ожидании подсечки забьется сердце. Есть в Вороне рыба. И сомы-великаны в коряжистых омутах прячутся, и разбойницы щуки вот такие, какую поймал Михаил Савельевич, в зарослях камыша притаились, вылеживая добычу, и серебристые лещи стоят косяками в облюбованных ими местах, и полосатые окуни гоняются за мальками. Нужно только терпение.
На противоположный берег из молодого осинника вышел огромный лось. В призрачном полусвете ночи графически четко выделялась его голова с вытянутой горбоносой мордой и большими плоскими рогами, похожими на листья какого-то экзотического растения. Лось минуту неподвижно постоял под темной кроной дуба, внимательно наблюдая за нами. Потом, по-видимому убедившись, что мы не представляем для него опасности, потерся о дерево, глубоко вздохнул и лег на самом краю обрыва. Дикий зверь совсем не боится человека. А ведь в Саксонии последний лось был убит в 1746 году, в Силезии — в 1776-м. Мало оставалось этих прекрасных диких животных к началу нынешнего века и в России.
Ныне на Вороне, как и в других районах страны, лосей развелось много. Если в начале пятидесятых годов эти лесные красавцы встречались изредка, то теперь не в диковинку встретить их не только в лесной чаще, но и на колхозном поле. Словно понимая, что человек им друг, животные без опаски появляются на проезжих дорогах, заходят в села, пасутся вместе с колхозными коровами. Дело дошло до того, что лесоводы уже начинают жаловаться на них: поедают молодые посадки.
И все же лоси украшают лес, создают ему особую прелесть, делают более первозданным, диким. А в наш бурный индустриальный век это особенно дорого.
Сын, наблюдая за лесным великаном, бросил в мерцающие угли оставшуюся сухую березовую ветку. Костер на минуту-другую вспыхнул, заиграл проворным пламенем, осветив все вокруг. После яркого света на мгновение наступила густая, непроницаемая темнота. Зеленая звездочка весело чиркнула небо, унесясь куда-то в притихший омут.
Неожиданно плеснула крупная рыба. Поблескивавший семизвездием в смоляной бездне на середине реки ковш Большой Медведицы рассыпался на мелкие искорки, устремившись с кругами воды к берегу. Но вот река опять успокоилась, и Большая Медведица заняла положенное ей место.
— А ведь правда, звезды образуют контур медведя, — слышу голос сына.
— Конечно, правда. Только вот у лесного медведя хвоста нет, а у небесного смотри какой хвостище.
И я рассказал сыну и Тимофею старую легенду.
В давние времена страной Аркадией правил грозный царь Ликаон. У царя была красавица дочь Каллисто. Родители считали ее прекраснее самой богини Геры, жены верховного бога греков Зевса. Когда об этом узнала ревнивая Гера, она решила отомстить своей сопернице. Всесильная Гера превратила красавицу Каллисто в горбатую медведицу. Сын Каллисто Аркад, вернувшись однажды с охоты, повстречал около дома дикого зверя и хотел убить его. Только Зевс помешал сделать это. Он очень любил Каллисто и перенес возлюбленную на небо, сделав из нее красивое созвездие Большой Медведицы.
— А откуда же у нее взялся такой длинный хвост? — Зевс тащил медведицу за хвост. Тогда он был у нее совсем маленький. Но путь на небо был долог, а зверь тяжел. Пока его тащили, хвост вытянулся. Вот теперь мы и видим Большую Медведицу с длинным хвостом.
Эту легенду когда-то давно рассказал нам, сельским мальчишкам, Виктор Романович Лазорин, наш ребяческий кумир и воспитатель. У Виктора Романовича не было обеих ног. Он отморозил их в лютую сибирскую зиму 1919 года в одном из походов против Колчака. Они громили тогда белогвардейские войска под командованием Василия Константиновича Блюхера, награжденного за успешно проведенные боевые операции на Урале только что учрежденным орденом Красного Знамени. В постановлении ВЦИК от 28 сентября 1918 года было прямо сказано: «Первый по времени знак отличия присудить товарищу Блюхеру». Командир был во всем примером для красных бойцов.
Мы гордились тем, что Виктор Романович получил благодарственную грамоту из рук самого Василия Константиновича и за его собственноручной подписью, что он очень многое знал и всем делился с нами, учил нас радоваться небу, солнцу, траве. Он всегда говорил с нами серьезно, как с равными, никогда не впадал в наигранную ребячливость. Виктор Романович учил видеть в обычном и будничном необычное, советовал нам, что читать, куда пойти на экскурсию, брал нас с собой на рыбалку, рассказывал о тайнах леса и реки, о зверях и птицах, о дальних и близких городах. И не просто рассказывал об интересном. Если было возможно, он старался, чтобы интересное мы посмотрели непременно сами.
По совету Виктора Романовича мы чуть свет шли на Маринушкину кручу, чтобы наблюдать восход солнца. Водной глади реки с высокого откоса не было видно: ее скрывал плотный сизый туман. Дымились испариной прибрежные озера. Темнел лес. Но вот из-за его кромки сначала медленно, а потом все быстрее и быстрее выкатывался точно раскаленный в горне солнечный диск, туман становился розовым, прозрачным и на глазах исчезал. Отчетливо вырисовывался поросший ивняком и тополиной молодью противоположный отлогий берег.
В одну из весен Виктор Романович настоял, чтобы мы ранней зорькой отправились на знакомое озеро у Кургана (есть такое местечко на Вороне) и посмотрели, как танцуют журавли. Журавлей — этих грациозных длинноногих птиц — мы видели довольно часто: и в зарослях камыша на речных старицах, и в поле, где они кормились. Но танцев наблюдать не приходилось.
С закадычным другом Аркашкой Громаковым тихо пробираемся к озеру. Осторожно раздвигаем перед собой ветки, боясь потревожить чутких птиц. И вдруг совершенно неожиданно услышали резкое цоканье, сопровождаемое хлопками. Стараясь не шелохнуться, замерли и начали всматриваться. Недалеко от нас, на просторной поляне, распустив крылья, вприсядку ходил вокруг своей подруги журавль, изгибая длинную шею. Полуоборот вправо, полуоборот влево, подскок и снова чинный и изящный поклон в одну сторону, поклон в другую. Подруга отвечала ухажеру такими же грациозными поклонами. В самозабвенном волшебном танце птицы не замечали нас. Сколько грации было в каждом их движении! Когда один журавль, раскинув крылья, пытался что-то объяснить своей подруге на непонятном нам птичьем языке, у Аркашки хрустнула палка, на которую он опирался. Журавли сразу же насторожились, издали тревожное «кр-кр-кр» и легко взмыли вверх.
Возвратились мы полные восторга, благодарные Виктору Романовичу за это прекрасное зрелище. А Виктор Романович, прищурив свои добрые голубые глаза, подзадоривал нас:
— То ли еще увидите, ребята! Только смотрите внимательно, в оба глаза.
И, вручив нам старинные карманные часы — подарок фронтового друга, посылал смотреть, как ровно в семь часов утра раскрываются белые, словно сделанные из тончайшего фарфора, цветы кувшинки, по-народному одолень-травы, нашей среднерусской альбы-регии, а в пять часов вечера, как по команде, закрываются.
— По вечерам, — рассказывал нам наш добрый наставник, — воздух становится холоднее. Закрытые цветы спасают лилии от излишнего излучения тепла.
И еще узнали мы, что в давние времена одолень-траву брали с собой в путь-дорогу путешественники и воины от разных бед и напастей. Кусок корневища зашивали в ладанку и носили ее на груди, «у ретивого сердца». Афанасий Никитин, отправляясь в неведомую Индию, прочитал перед дальней дорогой заклинание: «Спрячу я тебя, одолень-трава, во всем пути и во всей дороженьке». Есть у чудесного цветка удивительное свойство: лилии заранее указывают конец заморозков. Когда всплывает и распластывается на поверхности воды округлый зеленый лист белой кувшинки — это верный признак, что весенним заморозкам пришел конец.
Рассказывал нам Виктор Романович о подсолнечнике, яркие желтые корзинки которого летом украшали почти все сельские огороды. Черные семечки-чернушки, как их называли в народе, сдавали для переработки на постное масло и жмых, а серые оставляли для себя, чтобы в долгие зимние вечера за их «лусканьем» коротать время. Уж очень вкусные у них ядра! Но они для нас стали еще вкуснее, когда мы узнали родословную этого солнцелюба.
Оказывается, на своей родине, на юге Северной Америки, подсолнечник рос как декоративный цветок. Триста с лишним лет назад его привезли испанские моряки в Европу. Он стал украшать их сады. Гораздо позже гелиантус — «цветок солнца» — приглянулся Петру I во время его пребывания в Голландии. Он распорядился посадить диковинные семена под Петербургом. Постепенно подсолнечник распространился и на юге России. Крестьянам пришлись по вкусу его семена. Они и задались целью сделать подсолнечник из украшения садов и палисадников кормильцем. И добились своего. Чуть больше 150 лет назад — в 1829 году — крестьянин слободы Алексеевки (ныне город Алексеевка Белгородской области) Даниил Семенович Бокарев открыл способ производства подсолнечного масла, получил ароматную янтарную жидкость. Прибывшее из-за океана и прошагавшее через Португалию, Испанию, Голландию декоративное растение начало новую жизнь. Через несколько лет в заштатной, мало кому известной слободе уже действовало несколько десятков простейших маслобоек. Русское постное масло быстро завоевало рынок, и подсолнечник распространился по всем южным и центральным губерниям.
Много, очень много интересного узнали мы от Виктора Романовича. Он помог нам полюбить родное село, узнать его историю. А на историю мы, уважаемые ребята, были в обиде. Как же так — не произошло в наших местах сколько-нибудь выдающихся событий, не упоминаются они в литературе. Правда, Виктор Романович рассказывал, что на Вороне был Котовский, громил кулацкие банды Антонова. Штаб знаменитого комбрига некоторое время находился в Уварове. Но об этом книжка умалчивала. Нельзя было брать в счет те несколько строчек, которые писатель Г. Вирта посвятил нашей любимой Вороне в своем романе «Закономерность». Да и о чем были эти строчки! Разве нам, мальчишкам, можно было гордиться тем, что в прибрежных лесах скрывались враги Советской власти — бандиты и их вожак Антонов. Другое дело, если бы писатель показал, как на разгоряченных птицах-конях с обнаженными шашками мчатся котовцы. Развеваются бурки, сверкают на солнце клинки, в панике разбегаются враги. А впереди героев-конников, рядом с Григорием Ивановичем Котовским, скачет, нет — летит наш любимец Аркадий Гайдар.
Мы из книжек знали, что он командовал полком котовцев. А раз Гайдар был у Котовского, рассуждали мы, значит, мог быть и в Уварове. Вполне возможно, что и коня своего вороного он ковал в одной из уваровских кузниц, цепочкой вытянувшихся у базарной горы. Мы любили бывать здесь. Даже резкий запах горелых копыт нам казался приятным.
Но нет, не написал об этом Вирта. Вот везет же тем, кто живет на Донце. Река чуть больше нашей, и красотой-то вряд ли лучше Вороны (никто из нас не был тогда на Донце, но мы были уверены в этом), а поди же — о ней сказано не где-нибудь, а в знаменитом «Слове о полку Игореве». И как сказано!
«О Донец! Немало тебе величия, лелеявшему князя на волнах, стлавшему ему зеленую траву на своих серебряных берегах, одевавшему его теплыми туманами под сенью зеленого дерева; ты стерег его гоголем на воде, чайками на струях, чернядьми на ветрах».В «Слове» было сказано и о неведомой нам степной быстроводной «реке Каяле, у Дона Великого», которая слышала «гром великий» и посвист бесшабашного ветра-степняка, видела «синие молнии» и «кровавые зори». Мы искали эту речку на картах и не находили. Значит, решили ребята, она меньше нашей Вороны, не обозначают ее на картах. А может, совсем пересохла. Пересохла же Шибряйка, когда-то впадавшая в Ворону возле Уварова.
И еще завидовали мы ребятам, живущим на берегах речки Непрядвы и на поле Куликовом. А как было не завидовать, если в этих местах русские богатыри разгромили полчища Мамая, если о тех героических днях написана «Задонщина», отрывки из которой нам читал наш любимый учитель истории Александр Иванович Данилов, позже назначенный министром просвещения РСФСР, избранный действительным членом Академии педагогических наук СССР, удостоенный почетного звания «Заслуженный деятель науки РСФСР». Ныне наша средняя школа носит его имя. Уроки Александра Ивановича были для нас, мальчишек и девчонок, настоящим праздником. Каждый из нас знал наизусть пророческие слова поэмы: «Быти стуку и грому великому межи Доном и Днепром, пасти трупу человеческому на поле Куликове, пролитися крови на речке Непрядве».
Затаив дыхание, слушали мы увлекательный рассказ Александр Ивановича о поединке двух могучих богатырей — русского инока Пересвета и ордынского витязя Челубея. И мысленно представляли, как они со страшной силой сшибались на конях своими копьями и сломали их, а сами «спадшие оба с коней на землю и скончавшиеся».
И каждому в душу западали слова летописи: «И было же обоих множество, и сошлись обе силы великие, покрыли поле на 13 верст. И была сеча великая и сражение великое… И бились от шестого часа до девятого, и пролилась кровь, как дождевая туча, и пало множество трупов с обоих сторон».
До сих пор мы, учившиеся у А. И. Данилова, помним, как торжественно читал он:
«О светло светлая и красно украшенная земля Русская! И многими красотами дивна ты: дивна ты реками и источниками местночтимыми, дивна ты красотами, холмами высокими, дубравами частыми, полями дивными, зверьми различными, птицами бесчисленными, городами великими, селами дивными, садами монастырскими, домами церковными и князьями грозными… всего ты исполнена, Русская земля…»— Не горюйте, мальчишки, — успокаивал нас Виктор Романович. — И наши места знамениты. Поживите — многое узнаете. Не все сразу.
Однажды наш добрый друг, дорогой Виктор Романович, который знал все наши мальчишеские думы и страдания, пригласил ребят к себе на квартиру и показал толстую книгу в красивом переплете. На темно-серой коленкоровой обложке книги золотом было написано: «Россия. Полное географическое описание нашего Отечества. Настольная и дорожная книга для русских людей». Что это была за книга! Она раздвинула горизонты наших познаний. Мы изучали в школе дальние страны, дальние города, участвовали в организованной «Пионерской правдой» игре «Что ты знаешь об этом путешественнике?», вместе с Пржевальским покоряли дикие пустыни Центральной Азии, вместе с Амундсеном штурмовали ледяные просторы Арктики. А в этой книге рассказывалось о нашем Черноземном крае, о родном селе, об окрестных деревнях и, самое главное, о нашей Вороне. Мы любовались прекрасно выполненными фотографиями С. П. Герасимова «Долина р[еки] Вороны» и «Урема на р[еке] Вороне», читали и перечитывали пожелтевшие страницы, где было написано о таких знакомых и горячо любимых нами местах. Мы гордились, что на нашей волшебной Вороне сохранились древние боры, при которых, как говорилось в книжке, «река, изменяющая свое течение в широкой, заросшей лесом долине, образует озера, ерики, старицы и, подмывая корни вековых дубов, опрокидывает их в воду и уносит течением, образуя коряги на ее дне».
Кому-кому, а нам-то хорошо была известна урема Вороны с ее голубыми озерами и ериками, обрамленными зеленым тальником, с заросшими камышом и белыми лилиями старицами, крутые берега с поваленными в воду могучими деревьями и таинственные омуты с корягами, в которых, как нам представлялось, водились огромные сомы и щуки-великаны. Как здорово, радовались мы, что у нас, не где-нибудь, а именно у нас, на нашей Вороне, сохранились первобытные леса, в которых мы знали каждую тропинку, каждую просеку.
У топких ольшаников росла высокая трава с мечевидными, собранными в пучки листьями. Это аир. «Корень его снаружи красноват, внутри бел, толщиной в палец, легок, составлен из множества коленцев, покрыт волокнами и имеет пронзительный и нарочито приятный запах. Он содержит в себе много масла и летучей соли», — написано в старинном травнике.
Ирный корень, как часто зовут корневище аира в народе, очень целебен. Он богат эфирными маслами, крахмалом, аскорбиновой кислотой, с древнейших времен зачислен в разряд лекарственных растений. Корень аира нужен кожевникам для дубления овчин, парфюмерам — для изготовления помад, мыла, зубных паст и настоек для полоскания рта.
Считают, что родина аира — южные страны. Как же он очутился здесь? Говорят, вторгшись в русскую землю, монголо-татарские конники были удивлены тем, что в местных реках не находили аира, по их глубокому убеждению, чудодейственной травы, очищавшей воду, делавшей ее безопасной для здоровья людей и животных. Конники бросали в реки и озера кусочки корневищ, которые они, отправляясь в поход, брали с собой. Растения быстро прижились и широко распространились.
Но это легенда. Вполне возможно, что на Ворону аир попал другим путем.
Мы любили таинственные папоротниковые заросли. Жесткие, словно выштампованные из металла зеленые листья этих реликтовых растений были похожи на перо экзотической птицы. Много миллионов лет назад древовидные папоротники достигали в высоту 30—40 метров, занимали огромные площади, постепенно изменялись. И вот мы видели на нашей Вороне уже не гигантские леса и даже не кустарник, а просто красивую траву.
Но мальчишеское воображение уносило нас в давние, седые времена.
Каков он был, о, как произнесу,
Тот дикий лес, дремучий и грозящий,
Чей давний ужас в памяти несу!
Читая эти строки «Божественной комедии», отчетливо вижу «тот дикий лес, дремучий и грозящий». В теперь уже далекое время детства мы представляли себе, как среди огромных папоротников паслись страшные чудовища, такие, каких нарисовал академик В. А. Обручев в научно-фантастическом романе «Плутония».
Мы знали, что многое в романе — плод воображения автора. Но чудовища, которых описывает ученый, действительно жили на нашей земле много-много миллионов лет назад. Тогда еще не было гор и морей, которые известны теперь. На северных материках простирались бескрайние заболоченные низины. Морские волны плескались там, где ныне среди зеленых берегов весело течет Ворона. Позже море отступило. На смену ящерам и другим гигантам пришли мамонты. Обитали они и на тамбовской равнине. В начале двадцатых годов недалеко от Красивки, расположенной в пойме Вороны, вешние воды вымыли из-под земли конец бивня мамонта. Учитель местной школы с помощью крестьян произвел раскопку и извлек из земли части скелета. Известный историк местного края П. Н. Черменский был на месте находки, видел «бивень длиною 5 футов 10 дюймов, два задних зуба весом по 12 фунтов, 2 лопатки, 2 шейных позвонка, 4 ребра, плечевую кость и 10 осколков других костей». Многие из них ныне находятся в областном краеведческом музее.
Удивительно видеть такой лес в наши дни, трогать руками стволы миллионолетних деревьев, под пышными кронами которых бродили гигантские стегоцефалы, ползали в сумраке длинноногие пауки и отвратительные скорпионы. Животные давно, очень давно вымерли. Леса тоже погибли. Только кости отдельных гигантов и отдельные деревья чудом сохранились в толще земных отложений. Человек извлек их. И вот в полном смысле слова исторический лес «растет» на одной из оживленных улиц Карл-Маркс-Штадта, города, расположенного на юге Германской Демократической Республики. Бегут мимо самые современные автомашины, могучие краны, как фантастические длинношеи, подняли над городскими новостройками свои длинные шеи, вечерами переливаются разноцветные огни рекламы, но туристы часто не замечают этого. Это стало обыденным, привычным. Туристы наслышаны о древнем лесе. Им не терпится посмотреть, самим потрогать стволы деревьев, которым двести миллионов лет.
Журналистское любопытство привело однажды и меня к историческому лесу, заставило вспомнить папоротниковые заросли прибрежных дубрав солнечной Вороны. У тротуара стояли огромные деревья. Время сделало их твердокаменными. На первый взгляд даже казалось, что деревья изваяла из черного базальта искусная рука скульптора. Но нет, их изваяла природа. Смотришь внимательно и видишь кору, сучья, на которых, может быть, сидели громадные хищные стрекозы каменноугольного периода, достигавшие 75 сантиметров в размахе крыльев, по годичным кольцам пытаешься подсчитать, сколько деревьям было тогда лет.
Похожие на эти окаменевшие деревья я часто видел в далеком детстве весной, после половодья, в подмытых течением крутых берегах реки.
— Мореный дуб, — говорил Виктор Романович. — Ему цены нет. Крепок как железо.
Действительно, после того как высыхали стволы деревьев, их не брали ни топор, ни пила. Но нас, ребят, волновало не это. Для нас важнее было то, что стволы дубов-гигантов пролежали в песке сто, двести, а может быть, и больше лет, что из них делали челны наши предки.
До сих пор сохранилась в тоненькой ученической тетрадке переписанная тогда из замечательной книги справка об Уварове: «За полустанцией Отхожей железный путь сближается с р. Вороной и на 106-й версте от Тамбова достигает большой станции Уварова… Ниже по Вороне… находится с. Верхнее Чуево, а немного ниже его, на другой стороне Вороны, — Нижнее Чуево. Оба села существуют с XVII в. и обратили на себя внимание правительства имп. Анны Ивановны в 1734 г. тем, что здесь появилось одновременно два самозванца. Один из них — Тимофей Труженин — назвался царевичем Алексеем Петровичем, а другой — Стародубцев — царевичем Петром Петровичем. Большой смуты им, впрочем, произвести не удалось: они были скоро схвачены в Чуеве и казнены».
И, конечно, мы сразу же отправились на велосипедах в Верхнее Чуево, своими глазами посмотреть, где жили самозванцы.
Но самая главная радость открытия была впереди. Как-то в конце летних каникул непоседа Аркадий поехал в Тамбов к дяде и привез из города потрясшую нас новость:
— Знаете, братва, на Вороне был Пушкин! Сам видел в музее рисунок огромного дерева, а под ним подпись: под этим дубом любил отдыхать Александр Сергеевич Пушкин, когда посетил тамбовское имение Боратынских — Мару. Из Мары он написал своему другу Кривцову письмо.
Аркадий бережно достал из кармана аккуратно сложенный лист бумаги и торжественно прочитал нам: «Нынешней осенью был я недалеко от тебя. Мне… хотелось с тобой увидеться и поболтать о старине — карантины мне помешали…»
— Пушкин отдыхал рядом с Вороной, в Маре, — горячо объяснял нам Аркашка. — А Кривцов жил в двенадцати верстах от Мары — в Любичах. Вот Пушкин и пишет, что был недалеко от него. Но карантин не позволял ему выезжать. Александр Сергеевич даже посвятил Кривцову стихотворение:
Не пугай нас, милый друг,
Гроба близким новосельем:
Право, нам таким бездельем
Заниматься недосуг.
Известие нас просто поразило. Как же так, изучать Пушкина, получать по литературе пятерки и не знать, что великий поэт был на Вороне, в Маре. И где она — эта Мара?
Пришлось обращаться к теперь уже знакомой нам книге — «Россия. Полное географическое описание нашего Отечества». В ней говорилось: «От Кирсанова к югу, в 12 верстах, на реке Вяжле, левом притоке Вороны, находится село Вяжля, имеющая со смежными деревнями до 7 тысяч жителей… Часть села называется Мара». Было сказано, что здесь родился известный поэт пушкинской поры Е. А. Баратынский, но о том, что эти места посетил Пушкин, — ни слова.
Мы начали штудировать все, что было о великом поэте в сельской и школьной библиотеках. Но ни в одном томе собраний сочинений Пушкина, ни в одном его произведении не была упомянута Ворона. И о Маре мы не находили его воспоминаний.
А «пушкинский дуб», изображенный на рисунке в областном музее, не давал нам покоя. «Нужно самим побывать в Маре, посмотреть на эти места своими глазами, как советует всегда Виктор Романович», — решили мы и начали готовиться к дальнему путешествию по Вороне.
Во дворе Аркашиного дома следующей весной оборудовали верфь — конопатили, шпаклевали и красили стареющую лодку-плоскодонку. И, конечно, дали своему «кораблю» название — белой краской по темно-зеленому борту крупными буквами написали: «Альбатрос». Вторая лодка была у Володи Чуйко — нашего «академика», гордости школы. За все годы учебы он не получил ни одной тройки. Лодку Володи нарекли «Чайкой».
День ото дня нас все больше одолевала лихорадка первооткрывателей. Конечно, мы не могли чувствовать то, что, скажем, чувствовали Пржевальский или Дежнев, но что-то похожее стало наполнять наши мальчишеские сердца.
К великому сожалению, путешествие это тогда не состоялось. Выдумщик и фантазер Аркашка решил сделать из самоварной трубы ракету. Но космическое чудо вопреки его расчетам не полетело, а взорвалось у самой земли. Опаленный ракетостроитель несколько месяцев пролежал забинтованный в больнице. Вместо плавания по Вороне мы ходили к нему в палату и передавали через окно любимые им яблоки. А через год началась война…
Когда фашистская Германия была разгромлена, в родное село возвратились немногие. Из двадцати с лишним миллионов, чьими жизнями наш народ заплатил за свою свободу, много друзей из родной школы.
В одном из самых красивых мест Уварова в зелени садов стоит памятник. Это памятник и верному другу детства Аркашке Громакову, и большому знатоку рыбалки, однокласснику Ивану Крюкову, заядлому шахматисту Васе Истомину, и любителю ночевок на реке Сергею Чивилеву, и другим односельчанам, не вернувшимся с фронта, отдавшим жизни за Родину. Низкий земной поклон вам!
И кто сказал, что вы мертвы,
Что похоронены когда-то?
Со мной все так же, те же вы!
Вас только рядом нет, ребята!
В День Победы — 9 мая, в другие праздники, просто в будни приходят к памятнику согбенные временем матери, состарившиеся вдовы, давно ставшие взрослыми дети и выросшие внуки, никогда не видавшие своих дедов и знающие их только по выцветшим фотографиям в семейных альбомах, приходят затем, чтобы положить букетики цветов к памятным плитам, на которых начертаны имена героев, молча постоять у них, отдать дань своей безмерной любви. И, несмотря на прошедшие с того скорбного дня, когда были получены похоронки, десятилетия, где-то в глубине сердца теплится у матерей и вдов надежда: «то знает, может быть, еще отзовется… Были же случаи…» И вспоминаются пронзительные симоновские строки: «А к мертвым, выправив билет, все едет кто-нибудь из близких, и время добавляет в списки еще кого-то, кого нет… И ставит, ставит обелиски».
Никому из нас не пришлось больше увидеться с Виктором Романовичем. Рядом с Домом культуры на братской могиле высится колонна, увенчанная красной звездой. Здесь покоится прах и политкаторжанина, старого большевика, Героя Труда В. Р. Лазорина.
Мечту детства — путешествие в Вяжлю — удалось осуществить через много-много лет. Прав, очень прав был Виктор Романович, сказав когда-то: «Не горюйте, мальчишки. И наши места знамениты. Поживете — многое узнаете».